«Нет жанров, есть личности». Интервью с Камаси Вашингтоном — джазменом номер один сегодня

Самим Сарвари
Чтобы составить общее представление о Камаси Вашингтоне, достаточно одного утверждения: прямо сейчас он джазмен номер один в мире. Но что значит быть первым в музыкальном направлении, которое массовый слушатель считает чем-то устаревшим? Мы поговорили об этом с автором альбомов The Epic (2015) и Heaven and Earth (2018) и выбрали для беседы наиболее подходящую локацию — Музей современного искусства «Гараж».

Я знаю, что ты не любишь ограничивать свою музыку жанрами, но согласишься ли ты с тем, что джаз — элитарный жанр? Это достаточно интеллектуальная музыка и ты всегда должен быть готов к ее прослушиванию. Например, есть композиции длительностью в двадцать минут и большинство людей это отпугивает.

Нет, я не думаю, что это элитарная штука. Это форма искусства: однажды погрузившись в нее, каждый сможет ей насладиться. Если ты никогда не пробовал действительно классный стейк, тебе может казаться, что эта еда не для тебя, но как только попробуешь — полюбишь.

Эта музыка может раскрываться медленнее других музыкальных стилей, но это не значит, что ты должен быть «особенным», чтобы понять ее.

С другой стороны, многие описывают твою музыку как «джаз для тех, кто не слушает джаз». Ты именно так планировал записывать свою сольную музыку до выхода The Epic?

Я никогда не пытался сделать ее именно такой, я лишь старался зафиксировать ту музыку, которую слышу. Я никогда не пытался сделать ее чем-то большим, чем-то, как я сам ее себе представлял.

Люди говорят, что джаз очень сложно слушать, но, если ты по-настоящему позволишь им расслушать его, они погрузятся в эту музыку. У людей есть эта «идея» сложного джаза. Это что-то вроде музеев, когда люди признаются, что не хотят посещать их. Говорят, что они скучные, а затем они же пробуют, идут, рассматривают замечательные картины, красивые скульптуры. Им вдруг начинает нравиться, и они хотят посещать музеи снова. Это аналогичная ситуация. У людей есть лишь концепция того, что джаз сложный.

Но для твоей музыки нужно терпение. Как и с музеями.

Согласен. Или, знаешь, люди находят свой любимый сериал на Netflix и тратят на него двадцать часов.

(смеется)

Учитывая этот контекст, кто-то из твоих коллег обвинял тебя в музыкальном популизме? Может из-за зависти.

Нет. Альбом The Epic вышел на достаточно позднем этапе моей карьеры. Так что со многими людьми, с которыми я работаю сейчас, я работал уже достаточно долго.

Это твой первый сольный альбом.

Да. Так что они знают, кто я такой и из чего я сделан.

Один из них — Кендрик Ламар.

Я работал со многими людьми. Я работал со Снуп Догом. Я работал с Рафаэлом Садиком (Raphael Saadiq), Лорин Хилл (Lauryn Hill), Чака Ханом (Chaka Khan) и со многими другими музыкантами. После того, как вышел To Pimp a Butterfly (третий студийный альбом Кендрика), я почувствовал, как мне открылась современная музыка. К счастью для меня, это произошло как раз во время выхода моего сольника. Я это к тому, что большинство откликов от людей, чью музыку я уважаю, были весьма позитивные.

В интервью Яну Коэну для Пичфорка ты сказал: «Вы не сторонились джаза до того, как услышали нас. Вы сторонились идеи джаза». Можешь точнее выразить эту непривлекательную «идею» джаза?

Это идея джаза — музейного экспоната. Она о восприятии музыки как чего-то, пришедшего к нам из прошлого. Но на самом деле джаз не такой. Джаз — он о самовыражении, и он живет внутри других музыкальных стилей, которые люди считают очень популярными.

Когда я впервые присоединился к команде Снупа, вся его группа состояла из джазовых музыкантов. Вся группа Джеймса Брауна когда-то состояла из джазовых музыкантов. Чака Хан — джазовый музыкант. Поэтому эта музыка живет прямо сейчас, а не в прошлом.

У людей есть эта идея, будто джаз остался в прошлом, но в действительности эта музыка о настоящем моменте. Я говорю об абсолютном моменте, о том, что происходит прямо сейчас. Она об импровизации, душе музыки. О самовыражении, когда ты ощущаешь себя часть окружающих тебя людей. Если я играю с конкретным барабанщиком, я не буду думать о том, как играл Арт Блэйки (Art Blakey) 50 лет назад. Я сосредоточен на том, что делает этот барабанщик прямо сейчас.

Музыка именно об этом. Если играть именно с этой точки зрения, чувствуешь будто люди по всему миру, всех типов и культур, разных возрастов, с разным опытом — все ощущают себя частью играющей музыки. Мне кажется, за это люди и любят джаз. Ты редко встретишь кого-то, кто бы сказал: «Я раньше был увлечен джазом, но не сейчас». Однажды ощутив эту связь с людьми, ты почувствуешь настоящую эйфорию.

Ты глубоко изучал Игоря Стравинского на первом курсе колледжа. Ты даже как-то говорил, что хотел бы сыграть свою версию «Весны священной». Больше не хочешь? Может твои предстоящие концерты в Москве — хороший повод для этого (интервью записывалось 5 июня 2019 года)?

(смеется)

Я бы хотел сделать это! Я очень сильно люблю музыку Стравинского. Особенно «Симфонию псалмов». Мне даже как-то приснилось, что я ее играю.

А тебе тяжело сыграть что-то из его репертуара прямо сейчас? Свою версию.

Знаешь, в общих чертах я помню многие темы из его музыки. Сначала я должен, пожалуй, подготовить вместе с группой аранжировку. Но да. Мы точно сможем это сделать, а когда сделаем, я упомяну тебя. Это была твоя идея!

(смеется)

Договорились! Ты также был сильно вдохновлен альбомом Transition Джона Колтрейна (John Coltrane). Если бы Джон был жив и у тебя была возможность включить ему одну свою композицию, какую бы ты выбрал?

(вздыхает)

Я бы точно боялся, какую бы композицию ни выбрал. Какую композицию я бы включил Джону Колтрейну… Может быть Seven Prayers из The Epic.

Почему?

Я просто чувствую, что ему понравилась бы эта мелодия. Я не знаю. Ты иногда слушаешь чью-то музыку и представляешь личность, которая стоит за ней. Но по-настоящему ты узнаешь человека только тогда, когда лично встретишься с ним. И мне кажется, если бы у меня была возможность немного поговорить с Джоном, я бы понял, что включать ему. Но вслепую я бы выбрал Seven Prayers.

Последний вопрос. После релиза The Epic в 2015 году, тебя начали называть «спасителем джаза». Можешь назвать его текущий статус?

(смеется)

Мне кажется, джаз — слишком большое слово. Оно покрывает многих людей, а я всего лишь один из них.

Ты не можешь одним словом охватить Джона Колтрейна. Взять только Джона Колтрейна, Майлза Дэвиса (Miles Davis), Фредди Хаббарда (Freddie Hubbard), Джо Хендерсона (Joe Henderson) — ты не сможешь объять их всех одним словом. Так что для меня они — часть культурного наследия, которая и связывает их с тем же Джеймсом Брауном, Чака Ханом, Кендриком Ламаром. Мы все связаны людской культурой, и я часть ее. Я лишь могу представлять себя внутри нее. Джон Колтрейн не представляет Майлза Дэвиса. Он представляет только Джона Колтрейна.

Получается, нет жанров, есть только личности.

Да. Есть личности.

«Нет жанров, есть личности». Интервью с Камаси Вашингтоном — джазменом номер один сегодня | Канобу - Изображение 0

Последние статьи